Жизнь делится на периоды, это очевидно. Первые лет десять просто ни о чем не думаешь, достаточно думающих за тебя. Потом лет пятнадцать обозреваешь перспективы, радуешься их реализации, не огорчаешься неудачам – впереди многое. Следующие двадцать лет пожинаешь плоды реализованного, уже боясь потерять то, что имеешь. А после ведешь счет потерь, многие из которых стали безвозвратными. Большая часть опозданий уже свершилась…
Если с человека сорвать все, чем он обрастает за жизнь – положение, деньги, мнение окружающих, сплетни, профессиональные навыки – возможно, что-то останется. За это оставшееся нас иногда продолжают уважать. Нет смысла бороться за уважение, потому что вызывать его искусственно – неблагодарное занятие. Невозможно бесконечно долго строить из себя не то, что ты есть на самом деле. Критериев для уважения столько же, сколько людей. Есть, конечно, некие общие критерии, но они, подобно всему остальному, строятся на заблуждениях сегодняшнего дня. Достаточно поменяться ситуации, чтобы старые представления о плохом или хорошем подверглись некоторому сомнению. Человек легко отбрасывает принципы, когда ему приходится банально выбирать между голодом и сытостью, комфортом и неудобством, жизнью и смертью. Если масса усомнилась в самом принципе, дело его плохо.
Все внутренние отношения в обществе – своего рода игра. Она продолжается, пока участники принимают правила, или хотя бы делают вид, что принимают. Когда от правил отказываются единицы, к ним приходит специалист по восстановлению статуса – надсмотрщик с плеткой, если окружение само не в силах восстановить порядок. Всё рушится, когда игра становится очевидно невыгодной самому надсмотрщику. Плетка рассекает воздух, но не бьет по спине, потому что это уже бессмысленно или потому что специалисту заплатили за безвредный свист его орудия.
Чем дольше живешь, тем больше понимаешь всю условность этой игры. Находишь в ней свою нишу, где работают более или менее удобные для тебя пункты правил, спокойно относишься к нарушителям, если их действия не затрагивают твоего комфортного положения, и сторонишься реконструкторов, которые возводят нарушение устоявшейся системы в ранг принципа – это называется улучшением. Возможным, но не обязательным.
Способность не бороться даже с очевидными заблуждениями тоже приходит с возрастом. Для того, чтобы не выглядеть дураком, достаточно повторять за людьми их привычные глупости. То, что принял сам, перестает быть глупостью.
Если смотреть на свои поступки так, как их хотят или привыкли видеть люди, можно перестать уважать себя. Оставаться человеком не так сложно, если не ставить это себе в заслугу. Но трудно определить, что же означает – оставаться человеком.
А ведь все строится на шаблонах. На выработанном веками убеждении, что так – можно. А так – не можно. Или не должно. Наиболее агрессивные примитивные шаблоны становятся навязчивыми и переходят в ранг пошлости, потому что не подвергаются осмыслению. Именно пошляк никогда не сомневается в однозначной верности своего примитивного представления. И эти представления – самые крепкие, их охраняет освященное временем убеждение, что раньше знали больше и жили лучше, и думать иначе просто нельзя. Болезнь можно излечить. Пошлость преследует всю жизнь.
Нужно научиться оглядываться. Уметь не травмировать тех, кто привык жить своей жизнью. У всего нового есть способность быть агрессивным не хуже любого старого. Единственное, чего хочу я от себя в любом положении – не разрушать чужие жизни. Делай, что хочешь, но только с самим собой. Жить по своим правилам – уметь ни на кого не оглядываться. А потом, бывает, оглянешься – а там и нет никого. Все тебя поняли и отстали.